Классный журнал

Екатерина Обольская Екатерина
Обольская

Моя мама. Вивьен

19 марта 2012 00:01
Екатерина Обольская — новый автор нашего ЖЖ-проекта «Пионерская проза» и, по ее признанию, большая поклонница «Русского пионера». В разное время занималась журналистикой, театральной критикой, ресторанным пиаром, а в последнее время сосредоточилась на драматургии и короткой прозе. Одна из ее рассказов мы выбрали для публикации в рубрике «Отрывок».


Я родила тебя из необходимости.
Когда ты был еще совсем маленьким во мне, а я еще совсем замужем и нищая, я собрала с трудом много фунтов в долг. Чтобы сделать аборт.
Было одиннадцать утра. Очень влажно и промозгло.
Меня мучил токсикоз первого триместра.
Мой муж снова не являлся домой, снова и снова, в этот раз — уже четвертую ночь.
Я не скучала по нему.
Ведь вместе мы были не менее нищими, чем я одна.
Я накрасила безымянным пальцем себе веки фиолетовыми тенями, посмотрела в мутное, сейчас винтажное, а тогда — просто зеркало из кучи старьевщика.
Мое лицо было опухшим, неверно бледным, будто подушка из дешевого хостела, от которой все ночные ее партнеры получали максимум, пользовали ее висками и ягодицами, снами и похмельями.
Перья под кожей моего лица смялись в комки и неприлично вырисовывались на прямоугольнике-овале бывшей формы. Подбородок опал и потерялся в складках шеи.
У меня никогда не было вариантов стать красивой. Светиться беременностью.
Моя внутренняя Мадонна всегда хлестала пиво с виски, хрипло смеялась и оголяла грудь, потому что не умела танцевать по-другому.
Моя внутренняя Мадонна была дочерью почтового клерка, с множеством братьев и сестер. Вас никогда не удивляла плодовитость союза почтовых клерков и домохозяек?
Бывает же сочетание социальное, которое необходимо предусматривать государствам с демографическим кризисом.
Не допускайте законодательством размножения людей среднего достатка, спровоцированного льготами и выплатами.
Поощряйте только тех, кто не видит ничего, кроме перспективы подработки в рождественские праздники и пору отпусков коллег, кто радуется вещам и продуктам с самой большой скидкой.
Кто не умеет просить.
Кто терпит-живет, кто по-христиански добродетелен.
Кто ночью, в полнейшей темноте, под засыпающих старших детей, делает поступательными движениями существо, которое не может себе позволить.
Роскоши многодетных не могут позволить себе обеспеченные люди. Ответственность перед совершенным сексуальным актом несут лишь те, кто думает про излишества.
Кто ходит в кино, ужинает по пятницам в ресторане, кто ездит в отпуск на лазурное море и полгода думает, как это повторить.
Те, кто изнашиваются в бытовых хлопотах и работе, рожают. Восемь детей в бедном квартале старого провинциального городка Глоссоп.
Моя внутренняя Мадонна не пошла со мной на аборт. Поэтому я брела совсем медленно, будто специально опаздывая, хотя знала, что меня дождется равнодушный врач, чтобы выскребсти из меня чуть-чуть жизни.
Моей двойной, параллельно развивающейся жизни.
Но я не хочу быть собственником своего ребенка от так и невозлюбленного мужа просто потому, что я питала его и наши сердцебиения были прямо взаимосвязаны. Я никогда не хотела притяжательных местоимений — мой, моя, мои.
Я была одета в два шарфа крупной вязки и свитер, который пах псиной от влажности, хотя мама вязала его из овечьей шерсти. А как пахнут влажные овцы?
Мои глаза остро слезились, не от чувств, а от холода и иногда искажали улицы до четкости слезы. Но я сдерживала в себе слезы. Я верила только анестезию и мнимую дороговизну операции аборта.
На одной из улиц я остановилась возле стеклянной витрины. Солнце было мутным, небо было серым, витрина была яркой. И мной завладело изумрудное пальто.
Казалось, будто оно смотрит на меня свысока, но милосердно. Будто бы роллс-ройс остановился возле меня, открылось окно и с заднего сиденья на меня упал взгляд, но так хорошо запахло теплом, роскошью и спокойствием, что я едва сдерживаю себя, чтобы не засунуть свою всклокоченную дурную голову внутрь машины со словами: «Простите, я просто хочу запомнить, как пахнет роллс-ройс внутри».
И вот изумрудное пальто смотрит на меня, а я — на него.
Оно сочится. Умопомрачает своей стеклянной близостью. Есть такая профессия — оформитель витрин. И они, люди этой профессии должны быть гениальнее тех, кто вывешивает картины в галереях.
Потому что витрина — это вечная память желания.
Если выбрать неверную вещь или просто дурно одеть манекен, то ты никогда не вызовешь стеклянного желания у прохожих.
Они не будут вспоминать вечерами эту одежду, не будут дарить туфлям, платьям, кольцам, жакетам истории о том, как желающим было бы в них хорошо и какие бы истории могли бы произойти в этой паре.
Я и изумруд. Что со мной редко бывает, я перевожу взгляд на ценник, висящий на правом рукаве пальто. Он изумленно совпадает с суммой, которая у меня с собой. Для.
Хорошо, что моя внутренняя Мадонна осталась дома. Потому что она бы сейчас сплюнула на землю, и, выхватив в ближайшем открытом утром баре двести грамм виски, умчалась бы в Лондон.
Это так хорошо, что я без сомнений захожу в магазин под сонными взглядами продавцов прикасаюсь к нему, к пальто, руками-пальцами-губами. Смело иду к прилавку и протягиваю пачку банкнот, тесно, будто корсетом, перетянутых резиновыми объятиями.
Просто, очень просто в этом мире обладать.
Еще проще купить пальто, родить сына и уехать из мутного солнца в Лондон.
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям