Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Генерал и его армия

27 марта 2012 10:04
Корреспондент «Русского пионера» Александр Рохлин отправляется в иркутские лагеря — но не по этапу, а чтобы выведать у начальника исправительных учреждений, генерала Радченко, почему это от него не бегут на волю заключенные, зачем он разводит на зоне зеркальных карпов и как изменить жизнь в России к лучшему. Читатель получит исчерпывающие ответы на все эти вопросы и в конце концов окажется на железнодорожной станции Омутинская, чтобы там окончательно прозреть

Водитель у генерала старый, тертый калач. Иркутск знал с закрытыми глазами. От центра до Рабочего предместья, где расположены тюрьма и ГУ ФСИН, он долетал с кавалеристской лихостью за десять минут. Генерал звал его уважительно: Юрий Петрович. 

Этот Юрий Петрович увозил меня на вокзал. Иркутск — пыльный и взъерошенный город. Похож на улей. Улицы забиты людьми, машинами, стройками,  перегорожен заборами. Прозрачная Ангара в черте города и зимой не закрывается льдом и несется с неестественной скоростью, словно ее кто-то подгоняет.

— А у нас отсюда прямая дорога в Америку, — сказал Юрий Петрович. — Вот проспект на Усть-Орду и дальше до Лены. Триста километров хорошего асфальта. А там по реке — в океан и Америку. Так Григорий Шелехов путешествовал. Слышал о таком?

— Да, — сказал я.

— Наш земляк. Русский Колумб.

Мы свернули налево, прочь от Америки. Проехали Знаменский монастырь с зелеными куполами и могилой русского Колумба.  А перед монастырем, в сквере, памятник человеку в шинели.

— Колчак стоит, — сказал Юрий Петрович. — Верховный правитель России. Перед монастырем его расстреляли, — водитель покосился на меня. — А люди разное говорят. Мои деды помнили, как колчаковцы звезды вырезали и кожу живьем сдирали.

Я промолчал. Возле памятника ма­ялся мужичонка в «чебурашечной» шубе.

— Вот тип, — сказал Юрий Петрович. — Ошивается тут постоянно. Вместо «здрасьте» поет: «Наши времена настали!» Всем рассказывает, что его дед в казаках у Колчака служил.

«До сих пор память жива, — подумал я, — но в опереточном виде».

— Ты, похоже, умненький такой, — вдруг сказал водитель. — Ответь мне, отчего народ за большевиками пошел?

— Людей не так уж и трудно увлечь, — сказал я, застигнутый врасплох.

— Ладно! — заключил водитель. — Но не может же вся страна по ошибке или по глупости на дыбы встать? Как думаешь?

«Почему это еще кого-то волнует?», — подумал я и сказал:
— Не знаю.

— Я тебе мысль скажу. У человека внутри особая струна есть. Случись с ней что, и человек болеет, мается. Так и с народом. У нас струна лопнула. Наперекосяк все еще с революции идет. Потерял народ что-то, как в омут попал…

«Однако водитель у генерала…» — подумал я, и мы свернули с моста на привокзальную площадь.

Через час пассажирский поезд «Благовещенск — Москва» оставил Иркутск позади.



В декабре 2003 года в байкальскую столицу прибыл новый начальник Федеральной службы исполнения наказаний Павел Васильевич Радченко. Генерал. Человек для Иркутска новый. Не сибиряк. До назначения работал начальником одного из волгоградских учреждений. Прибывший начальник перевернул областную систему исполнения наказаний. С ног на голову. Или с головы на ноги. Кому как удобно смотреть…

Когда генерал улыбается, он похож на доброго бульдога. Когда хмурится, похож на бульдога обыкновенного. Последнее случается с Павлом Васильевичем чаще. Должность обязывает. Голос с хрипотцой, говорит очень четко, с нажимом на определенные слова, словно ставит ударения. Генерал имеет привычку при разговоре покусывать кончики усов. Ему нет еще и пятидесяти лет. В рабочем кабинете, в шкафу, хранится фотография в рамочке. Ничего особенного — группа зэков. Это подарок бывшему начальнику от осужденных волгоградской колонии. Часто ли встретишь такое расположение? Узников — к тюремщику? И вот его характерные заявления:
— С тюрьмой — как с любимой женщиной. За ней надо приглядывать. Ухаживать, причем красиво. Любить, тешить, подарки дарить.

На полном серьезе сказано. Без шуточек. И заметьте, ни слова о взаимности. Это очень по-мужски.

А тюрьма платит генералу взаимностью. В том смысле, что большинство начинаний удаются. В ведении Радченко двадцать шесть подразделений по всей области и около 20 тысяч осужденных и подследственных. Целая армия — как он считает.

Плоды генеральских ухаживаний? Вот они — коротенько перечислю.

Комнаты длительных свиданий для семей осужденных. Раньше это были  помещения в бараках, теперь — мини-гостиницы, карусели, песочницы для детей. Скамейки, беседки, фонтаны — для взрослых. Соко-фруктовые бары для краткосрочных свиданий. Во всех колониях — кабельное ТВ, где и режиссеры, и операторы, и репортеры — сами же заключенные. Три озера с зеркальными карпами, мостами и трехуровневыми фонтанами в поселке Плишкино. В 15-й колонии — новая многофункциональная поликлиника для осужденных. Тренажерные залы во всех подразделениях области. А в Ангарской воспитательной колонии —  стадион, прачечная, сауна, чайная, бильярдная и музей боевой славы. Как же без музея? В прошлом году это  детское исправительное учреждение было признано лучшим в стране по всем показателям. Ни побегов, ни бунтов. И культура на высоте.

А еще на территории управления — поликлиника и стоматологический центр. Раз в квартал выходит журнал «Вестник УИС». Раз в год какая-нибудь семья сотрудника спецподразделения получает отдельную квартиру.

Я уже не говорю о продукции, сделанной руками осужденных — ее показывают на всех торгово-промышленных выставках Сибири, грамот и сертификатов — на полстены управления.

Стоп: хотел коротко, но увлекся перечислением.

Самое удивительное в том, что ничего удивительного в этих  своих нововведениях Радченко не видит.

Еще одна генеральская реплика:
— У нас самые гуманные тюрьмы в мире!

Я вглядываюсь в лицо генерал-лейтенанта. Если бы не знал его восемь лет, решил бы, что издевается.

— Вот, смотри, — поясняет Радченко. — Место, где мы находимся — земля иркутского тюремного замка. Первое каменное здание в городе. Считалось самым красивым в свое время. А вокруг рабочее предместье. Домики, сараи, дровяники. Лепятся к стене учреждения в буквальном смысле. Словно к мамке.

— Я думал от тесноты и нехватки жилплощади.

— Ничего подобного. Здесь селились осужденные ремесленники. Сапожники, плотники, бондари. Они зарабатывали и тюрьму кормили. Плюс пожертвования от граждан. В музее СИЗО посмотришь на фотографию. Спецконтингент и начальство Александровского централа, 60 км от Иркутска. Сидят рядком, словно это крымская лечебница. До революции централ считался лучшей тюрьмой в Европе. По качеству содержания арестантов. Знаменитые революционеры вроде Дзержинского и Сталина отбывали здесь наказание… Недавно приезжал в гости американец, Главный судья штата Висконсин. Походил, посмотрел и говорит мне: «Да вы счастливые люди! Вы можете предложить осужденному потрудиться! А мы не можем и представить такое. Закон против». А у нас за... И на мой взгляд, —  генерал сдвинул брови домиком, отчего глаза его грозно сузились, — логика заложена в системе железная. Зона — работа — профессия — досуг. У них, на Западе, с бытом, конечно, лучше. Но раскрыться, себя проявить в труде или социальной жизни можно только у нас.

И генерал улыбается. И становится похожим на добродушного бульдога.

 — Идея-то хорошая, только на практике не работает, — говорит генерал. — И сбой система  дает внутри себя.

И больше не улыбается. И превращается в бульдога обыкновенного. Я молча тереблю в руках брошюрку с его стола об устройстве в колониях садов трудотерапии. Ухаживание за цветами воспитывает в человеке чуткость. И размягчает душу.



Говорить с генералом о личном я надеялся где-нибудь в уютном, располагающем месте. Можно было, конечно, и в СИЗО спуститься. Там единственный в России общедоступный музей на территории действующей тюрьмы и он же единственный музей Александра Колчака — полярного исследователя, офицера военно-морского флота и верховного правителя России времен Гражданской войны. Выставочный комплекс — три камеры на первом этаже изолятора. В  первой стоит сам Колчак. Из воска. В глубоком раздумье, сложив руки на груди. В шинели, френче. Камеру охраняет восковой тюремщик, мужичок в обмотках и с коровьим боталом в руках — будить арестантов. В камере напротив — экспозиция, посвященная вкладу адмирала в российскую науку и военное дело. В третьей — военная форма 20-х годов и  краткая история жизни верховного правителя. Колчак в Иркутске венчался, неоднократно выступал с научными докладами и 6 февраля 1920 года был расстрелян. Русская жизнь в миниатюре. Тихонько, но непрерывно гудит кондиционер, ограждая хрупкие и дорогостоящие восковые фигуры от сырости и разрушения. И все же разговаривать с Павлом Васильевичем о жизни в таком интерьере я не решился. Он предложил кафе «Нежный бульдог». «Отлично, — подумал я, — лучшей иллюстрации не придумаешь». Но в итоге выбрано другое место. Переоделся в гражданку. А Юрий Петрович за десять минут домчал нас в  центр Иркутска. Не задавая трудных вопросов.

— В этом месте мы однажды чуть с немцами не подрались, — весело сказал генерал, спускаясь в пивной подвальчик на улице Карла Маркса.

— Вы?!

— А что? Ты же сам говорил, что я еще молодо выгляжу…

— А как же генеральское звание — и драться?

— Немцы шумели до неприличия. А потом попытались на наш гимн не встать… Но все миром кончилось. Потом пиво пили вместе.

Мы взобрались на высокие табуреты. Заказали грибов в сметане, холодного омуля. Я спросил:
— Если у нас самые цивилизованные тюрьмы и система хороша,  отчего в народе уверенность, что зэк в России — обязательно горемыка?

— Ты рыбки поешь спокойно, — ответил генерал. — А то ведь и вкуса не почувствуешь…

Я немедленно наколол вилкой кусочек омуля. А генерал сказал:
— Мы живем мифами. Это национальная особенность. Причем в большинстве своем мифы наши убогие, привычки и традиции страшные. Общественное мне­­ние в России о заключенных какое? Горемыка, сиделец… Согласен. И вот Сибирь. Край лагерей и каторжан. Здесь привыкли сидеть. И сидеть обязательно плохо, страшно. То есть в ужасных условиях, не по-человечески, озлобляясь. И что? Осужденный уже внутренне готов  сидеть плохо. И тот, кто его сторожит, внутренне согласен с положением вещей. Тогда зачем что-либо менять? Сила традиции… Самое тяжелое — противостояние. Но откуда оно? Жизнь у людей по обе стороны колючей проволоки не складывается, не получается. Поэтому и разницы нет. Там плохо и здесь несладко, — Радченко смотрит на меня пристально и жестко. — Общественное мнение у нас жалеет издали, когда ты за периметром. А в это время жены уходят, квартиры исчезают и на работе уже не ждут. Нетерпимость наша так же сильна, как и жалость. Но жалельщики всегда на виду — стихи, песни, калины красные… А  ты что-нибудь слышал об организованной и регулярной помощи освободившимся для восстановления в свободной жизни? Я — нет.

Мне нечего ответить генералу. Я молча ем.

— То, что тюрьма обязательно беспредел, это заблуждение. Такой же миф. Кино на копейку. Тюрьма — это порядок. И если кто-то себя забывает и лезет на рожон, мое право этот рожон ломать. Для чего сила дана? Чтобы сделать. Для чего ум? Чтобы сделать и не унизить человека. А это — задача. И задача интересная, — Радченко воодушевляется. —  Для нашего сидельца надзиратель — символ бьющего его государства. Он переносит образ на всю страну в целом. А поскольку раньше одна половина страны сидела, а другая собиралась, отсюда и убеждение: жить в России плохо и страшно. Вот миф, с которым сладу нет.

— Но и противостоянию конца не предвидится, — говорю я.

— Народ у нас маетный.  А мается он от безделья и внутренней глухоты. Другого человека, который рядом, почти не слышит. Мы друг другу неинтересны. Нам бы в себе покопаться, разобраться. Еще одно дурацкое самоубеждение, что в России постоянно высший смысл ищут. И если находят, то обязательно в горемыкании — у сидельцев, страдальцев и прочих. Но по-настоящему не ищут, а только маются. Отсюда и глухота к ближнему, и разделение. Я тебе так скажу, — генерал положил руки на стол и скрестил ладони: — Русский народ со времен демократии оборзел. У нас работы море, но работать никому не хочется. По привычке жалиться да жаловаться — вот удел.

— И как же жить здесь счастливо?

— Не знаю. Жить в России хорошо. Лично я так ощущаю. Все можно. Все открыто. Научись ставить задачи и решать их. Но… человек узок. Не видит, не хочет, сдается быстро, сам ломается. И все  течет само по себе, тихо и тухло.

— Вы боитесь чего-нибудь? — спрашиваю я

— Высоты и смерти, — отвечает генерал. — Все остальное преодолимо.

Нам приносят горячее. Суп с бараниной. И шницель с капустой.

— Тогда, товарищ генерал, расскажите о личных разочарованиях.

Генерал думает несколько секунд.

— Нет их, — говорит. — Может быть, с семьей был мало… Я всегда смотрел на вещи под своим углом. Другие видели иначе. Но мне удавалось донести, убедить, а не просто навязать свою точку зрения. Хорошие условия содержания и уважение к спецконтингенту — азбучные истины. Так, поди ты, не понимают. Бесит глупость, ох бесит… Но злость давишь в себе. И на место подчиненного становишься. Тебе объясняют истину, а ты не понимаешь, искренне не понимаешь. Тямы не хватает. — Радченко постукивает ладонью по голове

— Что это — тяма?

— Пес его знает, но не хватает. Но разочарования нет в жизни. Есть недовольство. Мало сделано. Я в сорок пять лет вдруг разозлился на себя. Не знаю почему. Чувство непонятное. Я в нем так и не разобрался. Но недовольство было страшное. А потом само прошло. Может, осознал, что стал старше? Теперь про жизнь. Жизнь не удалась… Она удается! Разве я могу изменить страну? Нет. Я могу изменить свой участок фронта. Поставить перед собой реальную задачу. Или, наоборот, нереальную. Например, стомцентр для личного состава — задача была нереальная. Хотя и очевидная. Но ведь решили. Я сюда приехал и команды своей не привозил. Ни одного руководителя высшего звена не снял, кроме одного. И ничего, сейчас в одну сторону смотрим.

Генерал вновь задумывается:
— Нет. Ни в чем я еще не разочаровался. Ни в работе, ни в друзьях, ни в семье. Я вижу плод своего труда.

— В этом и есть счастье генеральское?

— Счастье? — Радченко удивленно смотрит на меня, словно не узнает. И качает головой. — Счастье — это поле тюльпанов под Волгоградом. Утром…

Признание дорогого стоит. Я молчу. 

— Пять лет здесь, — продолжает Радченко. — Семью редко вижу. Бывает, полечу в Москву на совещание, а оттуда в Волгоград хоть на одну ночь. А ранним утром в самолет и назад, в Сибирь… Ладно, ладно. — Радченко встряхивается: — Когда позвонили и зачитали указ президента о генеральском звании, вот — счастье! То есть ге-не-рал — это и есть счастье.
И начальник ГУ ФСИН смеется, очень довольный собственным открытием.

— А когда на душе плохо? — интересуюсь я

— Когда паскудно.

— А когда паскудно?

— Когда плохо.

И он опять смеется. Но потом говорит:
— Жизнь проходит. Вот что тяжело ощущать. Разве ты не чувствуешь?

— Пока нет.

— Но огорчения любые заставляют думать. Я с возрастом терпимее стал. Людей больше слушаю, свои поступки анализирую. И каюсь в порыве рабочей злости. Совесть-то — она близко живет…

На следующий день я уехал из Ир­кутска.



Родина текла сначала тайгой и реками, а потом степями и березовыми околками. На третий день к вечеру случилось вот что. Поезд замедлил ход и поплелся украдкой. Словно по болоту. Мы долго не разгонялись, минут десять. В соседнем купе включили радио, и женский голос запел в такт медленным колесам: «Разлилась, разлилась речка быстрая. Через тую речку перекладинка ляжит. Там и шли и проишли три сестры. Старшая сестра наперед пошла. Перекладинка отломилася. Старшая сестра утопилася…» Под это психоделическое пение за окном поднимался легкий прозрачный дым от догоравшей листвы. Солнце светило сквозь жидкие облака, не пытаясь их разогнать.  Рассеянный, теплый, бледно-желтый свет окутывал местность. Поезд плыл сквозь свет. Земля, лесопосадки, болотца, дороги, опоры линий электропередачи, путейские околотки — все казалось мягким и податливым. Все было наполнено каким-то ожиданием или предчувствием, нездешним покоем, миром. Мы словно въезжали в царство сна. Потом показались полуразобранные фермы, ремонтные мастерские, котельная с трубой вроде мачты без паруса, кирпичные гаражи, а за ними ровные стрелы улиц — двухэтажные домики,  в отдалении церковь с желтым куполом, цистерны под нефть, автозаправка. И люди шли по улицам, но как-то очень аккуратно, бережно, словно боялись затоптать землю. Поезд зашел на станцию и, словно нитка сквозь игольное ушко, протянулся вдоль старого одноэтажного вокзала. Над открытой дверью показалась вывеска: «Город Омутинск — станция Омутинская Сврд.ж.д».
Вот он, город, в котором все про нас рассказано. Вот она — столица России. Вот почему так притягательна наша земля. Поезд дальше не пойдет, смысла ехать дальше нет. Ведь Россия и есть — один большой омут. Безмятежна земля вокруг. Тихи воды. Ласково весеннее солнце. Прекрасны деревья и травы, люди и звери… Мы живем здесь, словно в предвкушении чего-то. Словно на пороге настоящей жизни. И не стремимся к ней, не торопимся навстречу.

Прав генерал. Мы маемся, страдаем, ищем, как никто умеем тосковать. Но все наши легенды-чаяния с привкусом тины. Наша правда где-то на дне, где Китеж-град, или за морями-омутами —  в стране Белогорье. То есть там, где нас нет. Значит, правда недостижима?

Что же остается? В этом омуте, как нигде, легко быть добрым волшебником. Генерал Радченко — обыкновенный волшебник.
Ведь человеку чаще всего достаточно сказать «да» в истории, где другие нерешительны. Или сказать «нет», когда все остальные маются и сомневаются. И волшебство начинается. И в сибирских тюрьмах зацветают сады.

 

Статья Александра Рохлина «Генерал и его армия» была опубликована в журнале «Русский пионер» №3.

Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
3 «Русский пионер» №3
(Июнь ‘2008 — Июль 2008)
Тема: ЗАРОЖДЕНИЕ ЖИЗНИ
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое