Классный журнал

Маргарита Симоньян Маргарита
Симоньян

Мир, труд, гей!

11 декабря 2011 22:00
Разумеется, Маргарита Симоньян не могла обойти вниманием такое громкое событие, как открытие первого в Сочи гей-клуба. Просто бесценный материал для автора одной из самых веселых колонок в «Русском пионере»

Как обычно, на майские я сбежала домой. Не в Лондон же, в самом деле, сбегать. Дома мы гоняли коз в самшитовой роще, рвали дикую мяту и катались на велосипедах по мокрому гравию, лихо въезжая в повороты олимпийских объектов. Вернувшись в Москву, первым делом я попробовала повторить такой въезд в поворот на даче друзей и хожу вот теперь с разбитым коленом. Климат не тот. И кураж.

Первого мая я повела в ресторан подругу детства Анжелку. Ей было как-то тоскливо, а я это не люблю. Мы сидели прямо у моря, грызли только что выловленную барабульку, смотрели, как сумасшедшие питерские ныряют в пятнадцатиградусные темно-серые волны. Сидим, грустим о былом. То и дело к нам подсаживаются родственники, проходившие мимо. Когда родственников — полгорода, всегда так.

Заходит, между прочим, и наш младший брат. Шлепает об стол пластиковой бутылкой собственного вина и говорит:
— Бен Ладена убили, что не празднуете?

— Врут, наверное, — зевает Анжелка. — Про Джеки Чана тоже говорили, что умер.

Брат лезет ко мне здороваться.

— Не обнимай его! — предупреждает Анжелка. — Он хочет сына Лионеллем назвать.

Моего брата зовут Фауст. Что было в голове у его матери — для нас загадка.

Жена Фауста ждет третьего. Отомстить за ошибки бабушки почему-то решили именно этому ребенку.

— Почему Лионеллем? — косточка от барабульки застревает у меня в десне.

— Потому что он будет великий футболист! — объявляет Фауст. — Мы тут все продадим, гостиницу продадим, и мойку, и даже аудиосистему, которую я новую взял, и уедем все в Барселону. Я ему уже даже форму купил!

— А на каком месяце Рузанка? — интересуюсь я.

— На третьем. Я купил ему форму сборной России. Но играть он будет за сборную Испании. И звать его будут Лионелль.

— А УЗИ уже делали, точно знаете, что мальчик? — спрашиваю я.

— Нет, какое УЗИ, это в Хосту надо ехать. Я без УЗИ знаю, что мой сын будет великий футболист Леонелль Фаустович Сирунянц.

Ресторанная кошка выныривает из-под стола и смотрит на Фауста с недоумением. Он наливает себе еще.

— Я вам рассказывал, как у меня в армии солдат украли? — как обычно после второго стакана спрашивает Фауст и, не дожидаясь ответа, хвастается:
— Я же, короче, границу охранял. На заставе, в горах. Щас не скажу, что и где, а то эта женщина сестра называется — все записывает, потом в своей колонке все напишет, мне тут дом сожгут. Короче, я служил в горах, и официальная боеспособность нашей заставы была две с половиной минуты.

— Это что значит? — лениво спрашивает Анжелка, выщипывая идеальную левую бровь.

— Значит, если бы враг пришел, мы продержались бы две с половиной минуты.

— А потом что?

— Потом — ж..., — признается брат. — Мы об этом знали, но враг не должен был знать. А так как на заставе был я, то боеспособность была вообще две минуты.

— Да, я помню, как твоя матушка бегала по деревне и орала: «Все, можете спать спокойно! Граница на замке — Фауста в горы перевели!» — говорит Анжелка.

— Короче, я с этой армии все время сбегал.

— Из армии, — умничаю я.

— Из армии, да. Меня прапорщик очень любил. У нас там прапорщик был — двенадцать контузий. Официально две, но я думаю — точно двенадцать. Он все время говорил: «Вот смотрю я на тебя, сержант Сирунянц, и думаю, что ты — турецкий шпион». Я ему говорю: «Да с какого перепоя?» А он говорит: «Ну вот я же смотрю на рядового Петрова и не думаю, что он турецкий шпион!» Я ему баню строил в Красной Поляне. В город ездил, кафель ему покупал. В эту баню теперь иностранцы приезжают, отдыхают там культурно, очень дорого все, ни проституток, ничего. Я сам кафель клал. То есть ложил, — испуганно поправляется брат. — Короче, раз пошли мы на дальний рубеж, восемь бойцов, я за старшего. Привел я их, расставил по позициям и заснул. А они должны были четыре часа на этих позициях стоять. Просыпаюсь часа через два — смотрю, солдата, который рядом со мной стоял, нету. Я на другую позицию — и там нету. Я туда-сюда побежал-прибежал — нету солдат! Пиииии-пи! — не скрывает эмоций Фауст.

— Господи, один брат у подружки, и тот идиот, — говорит Анжелка. (На самом деле, у нас тридцать шесть братьев, если не считать четвероюродных.)

Фауст продолжает:
— Бегаю, ору: «Козлы, выходите, я вашу мамину маму! Пар-р-рву!» А сам понимаю — все, нету. Думаю, епа мать, абхазы украли! Хотя на х...ра они абхазам нужны, я даже не подумал. Сел, закурил, считаю в уме, сколько лет мне дадут. Мне два месяца служить осталось, а я солдат проспал. Сижу.
Решил — буду говорить, что не спал, отбивался. В штаны чуть не наложил, как испугался!

— Неужели мой брат — трус? — строго спрашиваю я.

— Очень трус! — с жаром отвечает Фауст. — И тут я вспомнил одну вещь. На этом дальнем рубеже как раз должна была тренироваться ДШМГ. Десантная штурмовая мобильная группа. Звери! В маскировочных халатах, вот такие штаны, пулеметы. Одни дагестанцы там служили. А я там одного знал, Шахмурдина. Шах погоняло. И я пошел их искать. Думаю, попрошу Шаха помочь мне моих солдат отбить. И иду, короче, уже почти дошел до их базы — смотрю, прямо в лесу мои солдаты! Стоят, к деревьям привязанные, сука, все живые.

— Вот скажи, Фауст, ты дебилом родился или уже стал с возрастом? — Анжелка дощипала брови и теперь курит Фаусту прямо в лицо. Он, как обычно, не обращает внимания.

— Короче, в обязанности этой ДШМГ еще входило проверять, как мы служим. И они пришли, увидели, что я сплю, с деревьев попрыгали как тень, всех моих повязали и утащили к себе.

— И что дальше? — это уже я интересуюсь.

— А че, поржали и отпустили. Дагестанский юмор, — объясняет брат.
К разговору присоединяется еще один проходивший мимо родственник, дядь Арут. Тоже грустный. Его сын на прошлой неделе украл школьницу из Ачмарды, и теперь нужно делать свадьбу. То есть нужно немножко где-то поработать. А ведь не княжеское это дело.

Дядь Арут вклеивается в пластмассовый стул и отпивает из моего бокала «голубой маргариты».

— Фу, что за дрянь ты пьешь, Марго-джан! — сплевывает князь и заказывает себе две таких же.

У дядь Арута была тяжелая жизнь. В двадцать пять лет он купил себе первую в Адлере «Волгу», а в тридцать ему дали пятнадцать за то, что он в Туапсе брал по четыре копейки, а в Ростове продавал по восемь луковицы гладиолусов. До первого миллиона, то есть до безоговорочного расстрела аккурат полтинник всего не успел заработать.

— Дядь Арут, если б ты тогда не сел, сейчас Абрамович тебе кофе бы подавал! — восхищается Анжелка.

— Абрамович кто такой? — презрительно фыркает дядь Арут. — Местный? Я его не знаю.

— Что ты на пляже вообще делаешь, дядь Арут? — спрашиваю я. — Не сезон же еще. У тебя дела здесь?

— Да трубу тут у них прорвало, канализация течет в море. Мы должны были с ребятами трубу прикопать, денег немножко заработать. Но раз родственников встретил — ничего, завтра закопаем, — успокаивает дядь Арут. Питерская девица картинно вытягивает голубоватые ручки и ныряет бомбочкой с волнореза.

— Так что, за бен Ладена будем пить, что его убили? — спрашивает Фауст.

Выпили за бен Ладена.

— Я вот это все не понимаю, — сообщает дядь Арут. — Вон Каддафи всем хороший был, в Москву приезжал, шатер свой в саду ставил, теперь плохой стал.

— Да, прапор мой говорил: «Вот у нас в казарме пол красный, а стены зеленые. Так и мы — живем-умираем», — соглашается Фауст.

— Мы были сегодня с моими на кладбище, шесть мест себе рядом застолбили, — сообщает дядь Арут. — Только не поняли, как будем лежать — вдоль или поперек.

— Зачем вы себе места столбили? — недоумеваю я. Все-таки я уже отвыкла от этих людей.

— А ты представляешь, как удобно — дети придут на родительский день, а мы все в одном месте лежим, никуда далеко ходить не надо по грязи. Ты не думаешь об этом?

— Нет, честно сказать, не думаю.

— Эгоисткой такой не надо быть, — укоризненно говорит дядь Арут.

— Вот интересно, эти Вильям и Кэтрин будут вместе жить? — задумчиво произносит Анжелка. — Вообще сейчас позвоню Гайкушке, спрошу.

— А кто такая Гайкушка?

— Гадалка хорошая, все точно скажет.

Десять минут мы ждем, пока Анжелка поговорит с гадалкой. Наконец она объявляет:
— Полгода проживут, больше не проживут. И вообще по залету поженились. Гайкушка точно говорит, что беременная эта Кэтрин. Третий месяц, как у Рузанки.

— А я читал, что в Англии Элтона Джона обвенчали с мужиком, — сообщает Фауст.

— Что в мире творится! — возмущается дядь Арут.

— Это не в мире, это в Англии, — успокаивает его Анжелка.

— Нет. Не в Англии, — вдруг мрачнеет Фауст. Опускает голову и беспорядочно чертит ножом по столу. — Я вам должен одну вещь сказать.

Брат поднимает на нас свои сверкающие черные глаза под сверкающими черными бровями и медленно произносит:
— В Сочи открыли гей-клуб.

Пауза. И сразу после нее:
— Да ну, нах?! — хором вопят по-армянски мои родственники и еще человек двадцать за соседними столиками, которые с увлечением слушали наш разговор.

— Открыли, в натуре, гей-клуб! — клянется Фауст. — Я, правда, сам не верю, я думаю, там в клубе никого нет, а вокруг клуба одни натуралы сидят на корточках, семечки жуют и ждут, когда первый гей появится.

— Едем туда! — решаю я. Мне же надо веселую колонку писать. А веселее, чем гей-клуб в городе, где каждый второй — Фауст Сирунянц, сложно себе что-то представить.

В общем, несмотря на протесты Фауста и ужас в глазах дядь Арута, решаем ехать. Еще и берем с собой маму — развеяться. Брат тоже едет с нами, потому что кто же нас отпустит одних. Остается отпросить у мужа Анжелку.

Моя подружка бежит от себя много лет. Она родилась Иннокентием Анненским, но в двадцать один нецелованной вышла замуж, с тех пор рожает детей и варит туршу из фасоли. Муж у нее — бандит. С бычьей шеей и мертвой хваткой — все как положено.

И я должна отпросить у него подругу в гей-клуб.

— Какой гейклуб-мейклуб, я не знаю. Моя жена дома должна сидеть. Зачем она пойдет — чтоб на нее там смотрели все? — говорит, естественно, муж.

— Ну, брат, — уговариваю я, — на нее никто не будет смотреть. Там народ не по этому профилю.

— Профиль-анфас, я не знаю. Твой муж тебя не умеет воспитывать, а моя жена дома должна сидеть, базар окончен.

— Брат, но ты пойми, ей нужно расслабляться. Это гей-клуб! Мы даже если голые придем, никому там не будем нужны!

— Сказки мне не рассказывай! Гей-клуб она придумала! Откуда в Адлере геи?

— Ну что ж, ну геи, что такого? Еще Блок говорил, что только влюбленный имеет право…

— Когда блок говорил, керамзит что делал? Дальше ты что мне скажешь?
Дальше сказать было нечего. Мы просто напоили Анжелку так, что ей уже было все равно, в какую сторону у мужа кепка. Она выключила телефон и поехала с нами.

Первый шок случился в такси. Вместо привычного «Рафик послал всех на фиг» кассетник фыркнул на меня женским голосом: «Эппрувал энд дисэппрувал. Одобрение и неодобрение».

— Английский учу, — смущенно пояснил пожилой таксист дядь Мигран. — Пахомов сказал, кто английский не выучит, за Мамайку всех переселят. Чтоб не позорили Олимпиаду — так сказал.

Позвоню завтра Пахомову, подумала я. Спрошу, правда ли он такое говорил. И ведь не удивлюсь, если правда.

Анжелка зажигает огни всю дорогу. Она объясняется в любви моей матери, называя ее почему-то Зэвард, хотя на самом деле ее зовут Зинаида.

— Я не могу говорить тост, если у меня нет стакана в руке! — заявляет Анжелка, выхватив у меня захваченную из ресторана бутылку «Бейлиса».
Потом она встает прямо в машине и говорит так:
— Счастье моей жизни, Зэвард, обусловлено наличием тебя в ней. Я обосную. Если бы, Зэвард, на тебя сделали аборт, я не была бы таким хорошим человеком. Если я вру, я его мамину маму.

— Сядь, Анжела, ты щас таксисту на голову упадешь! — говорю я, тарабаня по блэкберри, чтоб не забыть все, что она несет.

— А ты пиши-пиши, — огрызается Анжелка. — Хэр я ложила на твои колонки. Ой, прости меня, Господи! Нет, пьяные люди не должны к Богу обращаться. Поэтому, Зэвард, ты меня прости! Потому что сейчас я буду плакать на коленях.

— Ты не поместишься тут на коленях, сядь уже!

— В жизни человека, — говорит Анжела, глядя на меня с любовью, — ничто не играет такую роль, как его близкие, которые на него плевать хотели. Сегодня мне моя подруга скажет, что можно есть г..., и я буду его есть, потому что у меня нет гордыни. Я знаю, что ничего не знаю, как великий Софокл!

— Как Сократ, — умничаю я. Анжела не слушает, снова поднимает бутылку и продолжает:
— Раз у меня есть рюмка, я скажу за тебя тост, Зэвард! Но я не буду за тебя пить. Потому что пьющий человек разрушает себя, а этого ты не заслуживаешь. Вот Путин — хороший человек. Но я ему говорю: «Ты молодец, Путин, но рядом с Зэвардом — ты никто!»

— Сядь, Анжела, угомонись! — кричу я. Но подруга меня не слышит. Ее несет далеко. Сквозь уроки английского, которые таксист и не думал выключать, до меня доносится непонятно к чему относящийся Анжелкин всхлип:
— Армяне — непобедимые, летающие в космос люди!

Анжела достает откуда-то сигарету и подвывает:
— Боженька, я только об одном тебя прошу! Не пошли мне никогда такую болячку, чтобы мне нельзя было курить!

Анжела отхлебывает еще «Бейлиса» и протягивает бутылку моей маме. Мама отказывается, улыбаясь.

— Зэвард, ты не пьешь?! — вдруг осеняет Анжелу. — Ты все это время не пьешь?! Забудь все, что я тебе здесь говорила!

И тут мы наконец подъезжаем к клубу. Таксист сидит мрачный и злой. Фауст спрашивает:
— Ты что, злишься на нас, дядь Мигран? Ну, выпила женщина, не сильно она там тебе все и прожгла, и ликера разлила не так много.

— Этот ваш клуб у меня вызывает большой дисэппрувал, — отрезает таксист и до рубля отсчитывает нам сдачу.

Дальше железная дверь без опознавательных знаков. На входе женщина — а, может, это был и мужчина — оглядывает Фауста неодобрительно.

— Молодой человек раньше был в нашем заведении? — строго спрашивает она.

— Этот-то? Конечно, был! — улыбаюсь я.

— Сомневаюсь, — цедит женщина сквозь зубы. Но пропускает. Внутри за столиком уже сидит моя сестра — младшая, продвинутая. Она работает в «Олимпстрое» и в этом клубе бывает часто. Мы заказываем еще выпить.

А дальше — я не могу это описать! Я только скажу, что мой брат каждые двадцать секунд орал: «А-а-а-а-а-а!!!» — и еще иногда орал: «Мамой клянусь, это жесть!!!»

На сцене тем временем зажигали трансвестит Вартанчик и его подруга Аза, в миру сбежавший из не скажу какой республики дзюдоист Азамат. В зале истекала слюной пара адлерских бандюков-армян.

— Мир, труд, май! — кричала со сцены Аза. — Это лучше, чем война, безработица, декабрь!

И мы не могли с ней не согласиться. Отпев первый номер, сверкая кружевными красными стрингами и безупречной эпиляцией всего, Аза спустилась в народ. Когда она подошла к нашему столику, брат мой, с плечами в полстола, умудрился забиться под диванную подушку. Аза двинулась напрямую к моей сестре.

Вообще в городе моя сестра знаменита тем, что она моя сестра. Но конкретно в этом заведении про меня никогда не слышали. Здесь моя сестра знаменита тем, что у нее четвертый размер груди. Аза подошла к нашему столику, поцеловала сестру и объявила:
— Пока ты накачаешь такую задницу, как у меня, твои сиськи отвиснут до пуза. — После чего воткнула гвоздику в мою пепси-колу и вернулась на сцену.

— Москва есть в зале? — крикнула она.

— Да!

— Официанты, запомнили, где Москва сидит? А Хоста есть?

— Да!

— Ну слава богу, олигархи все тут, — сказала Аза и стянула с себя юбку, вызвав оргазмический вопль зала и одинокий обморок Фауста.

Таких Аз на сцену выходило пять или шесть. «Откуда, откуда они все у нас?» — хрипел Фауст. Друг друга они называли трансухами и, не побоюсь этого слова, хачихами. Одна прочитала то, что сама назвала стихотворением Тютчева «Хачи прилетели».

Дальше девочки тянули на сцену какого-то парня, сидевшего за вип-столиком, его с визгом тащила обратно пришедшая с ним девица, и Аза орала:
— Боишься мужика потерять, води его на дискотеку «Черноморец», фигли ты его сюда привела, натуралка безмозглая?

Потом на сцену вышла та, кого Аза объявила:
— Народная артистка Якорной щели и Туапсе Валентина Монро.

Она спела песню «За то, что только раз в году бывает май». Неплохо, кстати, спела. Ее сетчатый лифчик трепетал поверх богатырской груди, и нежно вздымалось жемчужное ожерелье прямо под выбритым кадыком.

Ну и дальше начался совсем ужас. Аза кричала кому-то:
— Столик, за которым орали «Пидарасы!» — вам отдельный поцелуй!

На сцене бесновалась полуголая Лайза Минелли, Аза подбадривала: «Давай-давай, Ваенга!» — и последнее, что я помню, это как подруга моего детства, жена бандита, не целованная до свадьбы мать четверых детей, бросила на сцену гвоздику с криком: «Вартанчик, хочу еще!»

Назад мы ехали молча по оплетенному олимпийскими лампочками, пропахшему шашлыком городу, где каждая встречная девяносто девятая — духовой оркестр Северо-Кавказского военного округа.

— Что я вчера буровила? — спросила меня наутро Анжелка.

— Матери моей в любви признавалась, — сказала я. — Говорила, что она Софокл.

— Софокл? А кто это? — совершенно серьезно спросила Анжелка. — Я его знаю?

— Конечно, знаешь! Весь Адлер теперь его знает, — ответила я.

В канаве, поросшей мятой, дрались две крикливые жабы, раздували огромные пузыри. Cкрипнула в огороде калитка, за ней показались бычья шея и неласковый взгляд мужа Анжелы.

— Ура! Мой лучший друг пришел! — тут же подлизалась я. Хрясь — стукнула по столу кулаком Анжела и метнула в меня ядерный взгляд:
— Слушай сюда, подруга! Слово «мой» в отношении моего мужа имею право произносить только я, поняла меня?

Конечно, они тут же помирились. Анжелка все-таки очень давно замужем.
А я поняла, что это больше не мой город. Здесь перестали лазить в окна к соседям за чесноком. Почти никто больше не выходит замуж в четырнадцать, а если выходят, то на свадьбе поют трансвеститы-кавказцы. Оно все, может, так и должно было быть. Только бежать-то теперь куда? Бежать-то теперь — некуда.

Ну а раз некуда — то, может, и незачем. От добра добра не ищут. Анжелка, подружка, сиди уже дома, вари туршу из фасоли. Мало ли кто в ранней юности пишет талантливые стихи. Ну, и я тоже покорюсь — состарюсь тихонько на этих бессмысленных совещаниях и буду теперь до седин пить паршивый «мохито» вместо вина брата Фауста. Нечего нам с тобой бегать туда-сюда, дорогая. Можно ведь и коленки разбить.


P.S. Ах да, рецепт! Ну конечно, жареная барабулька. Не знаю, где вы ее здесь возьмете, но постараться можно. Только не крупную, средиземноморскую, а нашу, сочинскую, с палец длиной. Чтоб ее приготовить, главное — ничего с ней не делать. Вообще ничего. Только почистить, посолить, поперчить черным перцем и жарить над углями по три минуты с обеих сторон. Съедите по килограмму на каждого. А то и по два.


Статья Маргариты Симоньян «Мир, труд, гей!» была опубликована в журнале «Русский пионер» №21.

У нас на сайте вы также можете посмотреть выступление Главного редактора телеканала Russia Today на Пионерских чтениях.

Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
21 «Русский пионер» №21
(Июнь ‘2011 — Июль 2011)
Тема: ПОБЕГ
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое