Классный журнал

Михаил Сегал Михаил
Сегал

Молодость

05 августа 2011 00:01
М., АСТ, 2010
Месть мяса

Не оставляй на слезы.
Западноукраинская поговорка на случай, если ребенок не хочет есть что-либо до конца


Пранас оказался на лугу одновременно с солнцем. Пока в полной темноте шли от хутора, ветер уже доносил из-за леса запах первых лучей, роса становилась теплее с каждым шагом, и солнце встретило Пранаса как раз в начале луга. Звон колокольчиков разбудил цветы, трава распрямилась, воздух стал золотым и звонким. Но все это было здесь, внизу, а над самой головой, в еще не ушедшем ночном небе, горела последним туманным светом незнакомая планета. Так повторялось каждый день: другие планеты и звезды гасли, а эта ненадолго оставалась. Отец шел рядом, сначала в сумерках, прижимаясь к Пранасу и согревая своим теплом, а потом, наоборот, специально отставая, перепоручая эту заботу солнечным лучам. Август в Литве не жаркий, и даже если начинает припекать, это скорее кажется, чем на самом деле.
– Отец, я давно хотел спросить кое о чем. Можно?
– Конечно. Я и сам собирался с тобой поговорить.
– Что это за планета, которая не исчезает даже утром?
– Ах, вот ты о чем, – отец словно обрадовался, – это Наша планета. Вот только видят ее не все.
– Как это?
– Ну, вот, например, мальчик – пастушок Игнас: для него сейчас на небе только облака. А вон – грузовик поехал, и в нем шофер. Так он тоже, представь себе, не видит Нашу планету.
– Странно, – сказал Пранас, – почему же тогда мы ее видим?
– Все очень просто. Потому что там сейчас те, кого мы очень любим, все Наши: бабушка, дедушка, твой брат Мечисловас.
– Мечисловас? Но ведь он только вчера утром уехал в город?
– Ты поймешь, – ласково сказал отец, – не все сразу. Скоро мы все там окажемся и славно заживем, а пока – набирайся сил. Пора завтракать.

Пранас с наслаждением опустил голову в травы. Немного клевера и ромашек, сдобренных молодым мятликом и политых росой: все было, как он любил. Отец отошел в сторону и тоже наклонился, выбрал себе стебли пожестче. Они ели медленно и тщательно пережевывая, чтобы ни одна травинка не пропала даром.
Спустя около получаса, как обычно, с соседнего хутора пастух привел свое стадо. Сердце Пранаса чуть не взорвалось от радости, когда он увидел Жалмарге.
– Здравствуй, – сказал он, – а я вот тут ем, – и сразу покраснел, потому что не в этом было дело.
Но Жалмарге была умная и добрая. Она словно не заметила его глупости.
– Здравствуй, ты каждый день тут ешь, это не новость. А можешь рассказать что-нибудь интересное?
И он рассказал про планету. Оказывается, это – Наша планета, все Наши уже давно там, ну и, понятно, мы тоже скоро будем.
– Интересно – как? – спросила Жалмарге. – Коровы не летают.
– Ну не знаю, этого мне отец еще не рассказывал.
Пастушок Игнас спал неподалеку, и Пранас старался лишний раз не поднимать голову, не звенеть колокольчиком. Хорошее было утро. Вот только стало немного обидно, что Мечисловас уехал в город и не попрощался.

* * *
Отец рассказал все ночью. Он тихонько толкнул спящего сына в бок, и не рогами, шутливо, как обычно (Пранас в таких случаях визжал от смеха), а губами и носом. От этого теплого толчка, почти поцелуя, Пранас проснулся и нехотя стал подниматься, потому что подумал, что пора на луг.
– Нет, нет, сынок, – сказал отец, – еще не утро. Я расскажу тебе самое главное – как мы доберемся на Нашу планету.
Ночь стояла тихая, каждый звук во дворе был слышен отчетливо: вот речка побежала быстрее, вот пес повернулся во сне, а вот лис застыл у дальнего стога и зашуршал сеном, услышав громыхнувшую цепь. Все эти звуки вместе назывались тишиной, и, если не задумываться, их словно бы не было.
Пранас слушал отца, широко распахнув глаза, и улыбался. Так было хорошо и сонно, что, собственно, и неважно, о чем шла речь. Постепенно просыпаясь, он становился серьезнее.
– Вот так, сынок, – сказал отец, – ты понял?
– Да, – ответил Пранас, – но не очень. Как-то все запутанно. Ты объясни понятно: что такое бифштекс, при чем тут я и зачем нужно ради этого всего просыпаться среди ночи? Может быть, утром, на лугу? Я так люблю слушать твои истории во время завтрака.
Отец хотел сказать что-то еще, но потом просто улыбнулся и еще раз ткнулся в бок мокрым носом. Пранас положил голову на копыта и сладко засопел. Стало только немного обидно, что утро наступит скоро.

* * *
Он все понял в ту секунду, когда проснулся. А пока шли на луг, обдумал еще несколько раз. Отец шагал рядом и грел его.
– Как же так, папа, – спросил Пранас, – меня съедят?
– Да, – ответил отец, – съедят.
Потом какое-то время Пранас молчал и жевал безвкусный клевер.
– Я не хочу, – сказал он, – я сбегу.
– Куда? – спросил отец.
– В лес, например.
– В лесу ты умрешь от голода и холода, но еще быстрее тебя съедят волки.
– Хорошо, тогда в город.
– Там тебя поймают в первый же день и сразу отправят на бойню.
– Получается, нам некуда сбегать?
– Да, сынок. Кроме Нашей планеты! Там живут души всех съеденных коров.
– Всех-всех-всех?
– Конечно! Души летают над лугами, а луга – сочные, зеленые, их много, там вообще – одни луга.

Пранас продолжал жевать, и уже не потому, что хотелось есть (есть уже точно не хотелось), а чтобы не привлекать внимания Игнаса.
– Мечисловас знал обо всем, когда уезжал в город?
– Конечно, сынок, я рассказал ему.
Значит, он знал и не попрощался!.. Грустно так улыбнулся, ткнулся в бок губами и пошел вместе с остальными бычками в грузовик.
– Я же еще очень молодой, – сказал Пранас, но отец не ответил, потому что все уже было сказано.
Пригнали стадо с соседнего хутора. Жалмарге улыбнулась издалека так ласково, как никогда даже солнце поутру не улыбалось. Но эта нежность уже ничего не значила, потому что с ней ничего нельзя было сделать.

* * *
Ночью Пранас не мог уснуть. Ворочался, вставал, ложился, и все без толку. Потом задрожал от страха и еле устоял на ногах. Он не знал, как именно будут его резать, и невольно каждой частью своего тела пытался представить страшное, горячее проникновение ножа.
Отец прижал его к стене коровника, дрожь понемногу прошла.
– Зачем ты мне обо всем рассказал? Уж лучше бы не знать.
– Сынок, я не смог бы жить дальше, если бы мы не простились. Получилось бы, что я тебя обманул.
– Скажи, отец… А как же ты вырос и прожил долгую жизнь?
– Тут все просто, у каждого своя судьба. Когда-то меня одного оставили, чтобы рожать новых бычков.
«Это, наверное, еще страшнее – вот так жить, рожать детей и прощаться с ними», – подумал Пранас. Но подумал, уже засыпая. Сон пришел сам собой, когда о нем перестали думать.
И опять до рассвета пришлось проснуться. Сначала, во сне, все было тихо: речка, цепь, лис, а потом непривычный, залетный звук разбудил Пранаса. Машина хозяина господина Чесна запыхтела, зашуршала по гравию и остановилась у дома.
Лукас приехал! Лучший друг, брат, Бог! Как же можно было за своими страхами забыть, что это – сегодня! Госпожа Чеснене выбежала встречать, дверь машины отворилась, и Чесна вынес спящего Лукаса на руках. На мгновение кусочек его белого тела блеснул в темноте. Вырос-то как! Восемь лет – не шутка, совсем крепыш стал. Мальчик спал, обвив ручками папину шею. Пранас улыбался какое-то время, но потом загрустил еще пуще прежнего. До этого ему было просто страшно умирать, а теперь он понял, что навсегда попрощается с Лукасом и с Жалмарге. Она, конечно, не была лучшим другом, но с ней было почему-то хорошо, к ней тянуло и расставаться не хотелось. Потом он понял, что еще ему не хотелось расставаться с любимым зеленым лугом, с тем, как перед рассветом начинает пахнуть солнце, с ночным журчанием речки и даже с лисом, которого никогда не видел. И он рассказал обо всем этом отцу.
Отец сказал:
– Сынок, неважно, отчего умрешь. Важно – для чего родился. Важно принести кому-то пользу. Скажи, ты любишь Лукаса?
– Спрашиваешь! Больше всего на свете!
– Так вот, ты сможешь ему помочь. Я слышал, что он заболел в городе и его сюда прислали выздоравливать. Ему нужно набираться сил и хорошо питаться. Понимаешь?
– Лукас заболел? Как так!
– Из твоего мяса сделают котлетки, Лукас их съест и выздоровеет. Он будет бегать, резвиться и вспоминать Пранаса – своего лучшего друга.
Лучшего?! Ну… Конечно… Что тут думать.
– А я смогу встретиться с ним перед тем, как…
– Думаю, сможешь, если ему разрешат выйти. Ну, а если нет… просто поможешь другу.

* * *
Шли на луг, и Пранас не знал, что сегодня это – в последний раз. Как обычно, еще до звона бубенцов, он почувствовал приближение Жалмарге с той стороны холма.
– Ну что, рассказал тебе отец про Планету?
– Рассказал… Знаешь, ничего интересного. Я потом тебе как-нибудь.
Он вдруг подумал, что Жалмарге тоже скоро пустят на мясо, но у нее нет лучшего друга, вроде Лукаса, ей некого накормить собой. И пусть сейчас она ни о чем не догадывается, потом, когда поведут забивать, наверное, будет очень страшно умирать просто так, без пользы. Пранас спросил:
– Тебе нужен друг?
Жалмарге затаила дыхание и отвела взгляд.
– Нужен, – сказала она.
– Хочешь, я буду твоим другом?
Тогда она чуть не заплакала.
– Очень хочу.
Потом они молчали и ели клевер. А потом пастухи погнали стада домой.
– Ну это, – сказал Пранас, – ты мне что-нибудь скажи. Чтобы не просто так все.
Жалмарге ничего не ответила, а ткнулась мордой в его бок. Не шутливо, как отец или брат, а нежно, слегка приоткрыв губы, на секунду дыхнув теплым паром и даже – тронув языком. Пранаса словно обожгло от поцелуя, он закрыл глаза, а когда открыл, Жалмарге уже не было рядом. Смутившись, она ушла вверх по склону, на другую сторону холма, навсегда.

* * *
Если говорят «может быть, да», «может быть, нет», это всегда означает «нет». Ни утром, ни днем Лукас не вышел, а сразу после обеда во двор зарулил пропахший навозом и слезами фургон. Отца рядом не было, ждать никто не стал.
Какие-то чужие люди потянули Пранаса на веревке через двор, и он успел только заметить, что пастушок Игнас играет на крыльце в тетрис и никак, вообще никак, на него не смотрит. До этого казалось, что все случится нескоро, но уж когда случится, то будет время попрощаться и с отцом, и с Игнасом, и с коровами. А теперь получалось, что все происходит стремительно, так что и вздохнуть нельзя, успевай копыта переставлять.
Их хутор был самый дальний от города, поэтому сначала он ехал один, у окна, глядя на незнакомые луга. Но потом машина стала останавливаться, в нее вталкивали новых, совсем незнакомых бычков, и через два часа уже невозможно было стоять на ногах: со всех боков подпирали, бодались и в результате – оттеснили от окна.
Видимо, отцы предупредили не всех: кто-то понимал, что происходит, только сейчас. Кроме бычков в кузове оказалась пара совсем молодых телочек и несколько взрослых коров. Из вежливости Пранас даже попытался уступить одной черной корове с белым пятном свое место у окна, но со всех сторон так напирали, что даже сдвинуться не получилось. Самые молодые бычки истошно закричали, стали звать маму, но это уже не имело никакого смысла, потому что машина уехала далеко и двигалась без остановок на скорости по большому шоссе.
Пранас вдруг понял, что их будут забивать всех вместе и испугался того, что никто потом не найдет именно его тело, а значит, не факт, что именно из его мяса сделают котлетки, которые должны помочь выздороветь лучшему другу Лукасу. Неужели отец не знал об этом? Страшно было слышать крики, но еще страшнее – быстро приехать.

* * *
Приехали быстро. И опять все было не так, как он представлял себе. Неба над головой не оказалось, машина въехала прямо в цех, их вытолкали из кузова и погнали по длинному коридору.
Впереди уже слышались страшные коровьи голоса, названия которых он не знал, потому что ни разу в жизни не слышал: не крики, не вопли и даже не стоны. В общем, это были страшные голоса без определенного названия. Телята и бычки позади него продолжали звать маму, а взрослые коровы, как могли, их поддерживали.
Вдруг телочка, стоявшая впереди, отшатнулась и больно ударила Пранаса копытом в лоб, потому что ее тоже ударила та самая черная корова с белым пятном. Она выла, не желая идти вперед. Двое людей стали колоть ее острыми штыками, так что она, сама того не желая, продвинулась дальше. Пранас услышал звук падающего и скатывающегося куда-то тела.
Следующей в очереди была телочка.
– Мама, – сказала она и обернулась назад. Ей тоже, видимо, ни с кем не дали проститься, а Пранас был последним, кто годился для прощания. Он не стал отводить взгляд, потому что, хоть сердце такого выдержать и не могло, но беречь сердце уже тоже было ни к чему. Телочку погнали штыками вперед, и ее тихая, изысканная женская растерянность уступила место страшному крику, которому не было названия. Она исчезла, и Пранас сам сделал шаг, потому что не хотел, чтобы его кололи. И еще он решил попрощаться с теми, кого любил: пусть даже так, в одиночку.
– Прощайте, – прошептал он и стал быстро произносить про себя: Отец, Мечисловас, Лукас, Жалмар… Договорить не получилось. Откуда-то сверху свесился даже не человек, с лицом и глазами, а просто рука – и приставила к его лбу что-то вроде пистолета. Больно не было.
Очнулся Пранас от невыносимой боли: ему перерезали сухожилия на ногах. Попытался рвануться, но тело не слушалось, словно окаменело. Он чувствовал только то место, где его резали. Залитый кровью пол поплыл перед глазами, и Пранас понял, что висит вниз головой.
«Жалмарге, прощай», – подумал он. В этот момент человек вставил в отверстие в его лбу толстый провод, и Пранас умер.

* * *
Он отлетал к потолку медленно, поначалу не понимая, кто здесь кто и где тут он сам. Интуиция ничего не подсказывала, но вдруг человек подошел к нему, перерезал горло, и Пранас понял, что это именно ему перерезали горло.
Кровь хлынула рекой и влилась в общую реку крови на полу. Другой человек взял цепную пилу и, подойдя к подвешенной вверх ногами черной корове с белым пятном, стал пилить ее пополам. Из коровы вывалились кишки, легкие и большой, уже почти настоящий теленок, ну разве что немного поменьше тех, что рождались на хуторе. После этого человек распилил ту телочку, которая смотрела Пранасу в глаза, а после – самого Пранаса. Внутренности вывалились, их сразу унесли, а распиленное тело поехало куда-то в другой цех, туда, где было темно. Пранас кинулся вслед, но был уже чересчур высоко, у самого потолка, и никак не получилось опуститься ниже.

Новые бычки выходили из коридора, их валили, резали, подвешивали к потолку, и крики этих бычков выталкивали Пранаса вверх, через потолок и бетонные перекрытия. На чердаке он немного задержался, увидев, как двое молодых людей, парень и девушка, лежат на грязном матрасе и любят друг друга: совсем, как у них на хуторе, в стогу сена. Стало вдруг обидно, что он так и не узнает: досталось ли его мясо Лукасу, помогут ли котлетки выздороветь? Коровья планета светила все ярче, и он отправился к ней без каких-либо усилий.

* * *
Конечно, он чувствовал, что происходит что-то не то. Ни о каких котлетках для Лукаса люди и не думали. У хозяина хутора был договор с мясокомбинатом, а у мясокомбината – еще куча договоров. Тело Пранаса разрезали на части, вымыли, расфасовали и отправили в разные магазины. Люди купили это мясо и принялись готовить. Одна женщина сварила для своей семьи суп с кусочком Пранаса, другая пожарила стейк для любовника, потому что тот любил жареное мясо и подумывал ее бросить, а она была женщина чуткая и чувствовала и то и другое.
В центральной кулинарии мясо Пранаса долго в чем-то замачивали, добавляли специи, а потом выложили на витрину в поддоне, и компания молодых людей, купив весь поддон, уехала за город. Там они сделали шашлыки и с удовольствием их съели.
И всем было очень вкусно, никто ничего не оставлял, все облизывали пальчики, видимо, чувствуя, что Пранас очень хотел принести людям пользу. С каждым съеденным кусочком он улетал все выше и выше, Земля становилась меньше, а Коровья Планета больше.
Вот она превратилась в блюдце, вот – в тарелку, а вот – заслонила собой почти все звезды.
Свет слепил глаза, разглядеть что-то было невозможно, но уже чудилось, что там, за светом, волнуются под ветром луга, травы – зеленые и сочные, а цветы – яркие и тоже сочные. Пранас приблизился к орбите, где можно зависнуть навсегда, если двигаешься медленно. Но он-то двигался быстро!
Жаль только, он не знал, когда и как встретит Жалмарге, потому что в принципе ничего не знал о ее судьбе. Вряд ли ее забили в тот же день: машина проезжала через соседний хутор, и Жалмарге в кузове не было. Может быть, это произошло через неделю или месяц. Шанс встретиться был, ведь известно, что души коров попадают на Планету не сразу, а только когда съеден последний кусочек их мяса. Пранас, например, летел долго (небольшая его часть была заморожена под пельмени).
И вот, когда 5 октября работник культуры Петраитис съел последний пельмень, Планета оказалась совсем рядом. Свет, исходивший от нее, принимал новые коровьи души, размалывал в новый свет, и там внизу, на лугах, души уже не помнили, кто они и откуда прилетели. Их задача была светить и приносить утешение, а значит – приносить пользу.
Вдруг Пранас стукнулся головой обо что-то невидимое, как если бы у него была голова. Острая боль пронзила сердце, как если бы у него было сердце, и он повис на орбите, на которой можно остаться навсегда.

* * *
Еще в день смерти Пранаса часть его плоти отрезали, упаковали и послали на фабрику, которая делает гамбургеры для «McDonalds». День за днем посетители этого ресторана покупали гамбургеры и с удовольствием их ели. Гамбургер для человека хорош тем, что он очень сытный, вкусный и стоит недорого. А для Пранаса – тем, что это почти те же самые котлетки, из-за которых он решился на вечную разлуку с Жалмарге.
В начале октября воздух в Вильнюсе стоял золотой и прозрачный, как в августе на зеленом рассветном лугу, на хуторе. Радуясь последним теплым денькам, жители старались гулять побольше.
Семья Бурнеикисов возвращалась из Якубавы от тетки. Они въехали в город уже ближе к вечеру, проведя в дороге без малого три часа. Еще за городом десятилетний Пиюс ныл, что хочет есть, а когда машина оказалась около вокзала, потребовал зайти в «Макдоналдс».
– Пиюс, что такое, успокойся, – сказала мама, – мы будем дома через десять минут.
Но мальчик капризничал и плакал, а папа особо не вмешивался в воспитание. В решении той или иной проблемы он всегда шел по пути наименьшего сопротивления: в данном случае «Макдоналдс» был ближе, чем дом, и значит, заехать туда было кратчайшим путем прекратить стенания Пиюса.
Мальчик заказал конечно же больше, чем мог съесть: картошку-фри, гамбургер, сладкий пирожок и молочный коктейль. И начал не как положено: несладкое, а потом, на десерт, – сладкое. Он стал откусывать всего понемногу, запивать коктейлем и вскоре насытился.
– Я больше не хочу, – сказал Пиюс.
– И кто все это будет доедать? – спросила мама и посмотрела на отца, ожидая поддержки.
– Поел? Пошли, – сказал отец.
Они встали. На столе оставалось немного картошки, полпирожка и почти нетронутый, горячий, дымящийся гамбургер. Еще не поздно было спастись, но люди легкомысленны, к тому же Пиюс был совсем маленьким и не знал, что может случиться.
Он не знал, что это был последний кусочек плоти Пранаса, тот самый, куда поцеловала его Жалмарге в последнее утро перед прощанием. И хоть душа молодого бычка мчалась теперь к Коровьей Планете, последняя небольшая ее частица задержалась в этом гамбургере, несмотря на смерть, расчленение, переработку в фарш и сомнительные санитарные условия на мясокомбинате. Оставалось совсем чуть-чуть, всего ничего, и душа, став свободной, с миром пробила бы орбиту Коровьей Планеты и ворвалась в вечный коровий свет.
Но этого не произошло. Пранас стукнулся рогами обо что-то невидимое, как если бы у него были рога, и острая боль пронзила сердце, как если бы у него было сердце. Он повис на орбите.
Стало вдруг очень обидно, потому что не страшно быть съеденным, а страшно, когда тебя недоедают. И страшно висеть на орбите, потому что это – навсегда. Ведь известно, что если ты теряешь скорость, то никогда ее уже не наберешь: будешь кружиться вокруг планеты и смотреть, как другие вместо тебя летят к зеленым лугам. И никогда, никогда не встретишься с Жалмарге.
Бурнеикисы встали из-за стола и направились к выходу. Окно было открыто, легкий ветерок тянуло в сторону дверей. И последняя, неотомщенная частица души Пранаса, помнившая губы любимой и видевшая смерть в глаза, вместе с дымком от горячего гамбургера полетела вслед за ними, осела на трикотажной кофте Пиюса, на его коже.
Мальчик пришел домой, искупался и поиграл в компьютере. Вернее, сначала поиграл, а потом искупался, но это не имело уже никакого значения и ничего не могло изменить.
Потому что в эту же секунду Пранас сорвался с орбиты Коровьей Планеты и ринулся обратно к Земле – забрать последнюю частицу своей души. Ему никогда уже не хватило бы скорости, чтобы попасть к своим, на луга, но обида давала силы лететь в другую сторону. Потому что действительно стало очень обидно.
Мама положила Пиюса в кроватку и какое-то время стояла у окна, размышляя: открыть
его или нет? С одной стороны, свежий воздух полезен, с другой – можно простудиться. Она когда-то смотрела передачу, где два врача-педиатра спорили на эту тему, но сейчас уже не могла вспомнить, до чего они доспорились, так что пришлось принимать решение самостоятельно, не опираясь на предыдущий опыт человечества.
Она решила от греха подальше окно не открывать, но и это ничего уже не решало, потому что стекло не могло быть преградой для Пранаса. Известно, что быки и при жизни могут пробивать рогами серьезные препятствия, а после смерти весь ужас, пережитый ими при забое, и крик, которому нет названия, переходят в страшную, неистовую силу.
Наступила ночь, Бурнеикисы улеглись, а в три часа мама услышала звук разбившегося стекла. Она спала очень глубоко, и ей показалось, что это во сне.
Утром она позвала лежебоку Пиюса несколько раз: сначала нормальным голосом, потом – погромче, но он так и не вышел из своей комнаты. Тогда мама сама отправилась к нему и увидела, что мальчик лежит на спине, раскинув руки, одеяло его порвано в клочья, а горло пронзено чем-то, похожим то ли на огромный штык, то ли на рог. Он лежал бледный, вся кровь вытекла на пол, а пол был усыпан множеством мелких осколков.
Женщина закричала, и этому крику вполне можно было подобрать название: можно было, например, просто сказать, что это – женский крик. Чуть позже приехала полиция, но не нашла никаких следов, словно убийца летал по воздуху и вообще не имел тела.

* * *
Когда мы смотрим на некоторые небесные тела, то видим, что они имеют кольца: например, Сатурн или Юпитер. У Коровьей Планеты тоже было свое кольцо, светлое, белесое, почти незаметное, и состояло оно из душ недоеденных коров: тех самых, кому вечно суждено вращаться вокруг Планеты и никогда на нее не попасть.
Вдруг это кольцо словно ожило. Вслед за Пранасом миллиарды коровьих душ сорвались с места и ринулись к Земле. В эту ночь и на следующий день полиция разных стран начала находить мертвых людей, пронзенных непонятным, невидимым оружием. В Германии за одну только ночь погибло 34 765 человек, в Польше – 36 987, а больше всех – во Франции и Испании – 143 876 и 180 357. Причем если в других странах в телах погибших обнаруживали отверстия от одного или двух рогов, то в Испании люди были исколоты, как решето, и чаще всего – в спину, будто убегали и пытались спастись.
Кроме того, почти вся Европа оказалась словно вспахана невидимым плугом. Все кладбища и могилы (с захоронениями до XIV века) были разрыты, а кости мертвецов разбросаны по этой пашне.
Соединенные Штаты Америки потеряли за сутки треть своего населения (около 100 000 000 человек) и, видя, что страна завалена трупами, понимая, что она практически уничтожена, но не понимая, откуда пришла смерть, запустили крылатые ракеты во все стороны: на всякий случай, для круговой обороны.
И только в России потери были незначительными, потому что в этой стране люди привыкли наедаться впрок, до конца, даже когда уже «в горло не лезет». Впрочем, Россию это не спасло: к вечеру на нее обрушились ядерные бомбы. Как, собственно, еще на множество стран. А эти страны тоже стали запускать свои ракеты, потому что нужно же было что-то делать.

* * *
Душа Пранаса вернулась на орбиту, и он очнулся. Прямо перед глазами, как если бы у него были глаза, расступились облака, зеленые луга зашумели внизу тихо-тихо, как даже шумит не трава, а один ветер без травы.
От Земли, которой уже не было видно в темноте, к этим лугам неслись свободные души коров: молодых, старых, черных и белых. Но неслись они мимо Пранаса, а сам он почему-то не двигался. Он вдруг почувствовал, что Жалмарге тоже сейчас где-то рядом, неподалеку, и так же чего-то ждет, не падает в траву. Он прислушался, замер, теперь уже навсегда потерял скорость и остался на орбите совсем один. Вокруг не было ни души, и даже если посмотреть со стороны, у Коровьей Планеты пропали все кольца.
Пранас почувствовал, что Жалмарге сейчас также висит на орбите, как и он, только с другой стороны планеты. Стало опять обидно, но все люди на Земле уже были мертвы, и обижаться было не на кого. Поэтому на этот раз ему стало не обидно, а просто очень грустно. Он закричал что есть силы, как если бы у него были голос и сила, и этот крик облетел Планету вокруг: по воздуху и по траве. Но обратно ничего не вернулось. Ни сразу, ни немного погодя, ни через миллион лет.
А дело было вот в чем. Через неделю после Пранаса забрали Жалмарге. Она ничего не знала, ее никто не предупредил, так что поняла она, в чем дело, только когда ее стали убивать. А поскольку она была очень добрая и крепко любила жизнь своим юным сердцем, то убить ее не могли очень долго. Не понимая ничего, она выла, не падала от тока, а потом, упав, чувствовала боль до конца: когда ей резали ноги, горло, пилили пополам.
Мясо Жалмарге отправили в ресторан и почти целиком съели, а последний кусочек (это был язык) отварили и подали одной молодой паре. Это были туристы из Великобритании, влюбленные друг в друга Кэтрин и Пол. А еще это был не просто ресторан, а ресторан отеля, и блюда подали не в зал, где обычно люди обедают, а наверх, прямо в номер. Пол, собственно, заказал язык, а Кэтрин – филе тунца с овощами. И, как это часто бывает, они стали угощать друг друга, перекладывая из тарелки в тарелку кусочки коровьей и рыбьей плоти. Потом они так захотели друг друга, что забыли о еде, и рыба осталась лежать вперемешку с мясом на одной тарелке. Конечно же, молодые люди ничего не знали о том, что в этом языке таилась последняя, неотомщенная частица души Жалмарге, конечно же, они ничего не знали о ее первом и последнем поцелуе с Пранасом.
Пару недель спустя Пол был найден мертвым у себя в Лондоне на работе, пронзенный
невидимым рогом в самое сердце, а Кэтрин, со страшным, словно прогрызенным рыбьими зубами отверстием ниже живота – в постели со своим начальником мистером Робсоном.
Души Жалмарге и безымянного тунца из Балтийского моря отправились наверх, но поскольку они долго пролежали вместе, то произошла ошибка. Коровья планета притягивала, притягивала Жалмарге, а притянула тунца. И он остался висеть на орбите, потерянный навсегда для своих, не зная пути на Планету Тунцов.
И когда Пранас чувствовал присутствие своей любимой по другую сторону планеты, как по другую сторону луга, когда он пробил космическое пространство, закричав во все горло, как если бы у него было горло, этот крик долетел на самом деле до тунца, а тот не знал, что делать, потому что это была не его планета.
Жалмарге тоже навсегда исчезла в темноте, которая была настолько темной, что ей не было названия среди человеческих слов. Можно, наверное, сказать, что она сгинула в глубине другой Вселенной, как если бы была другая Вселенная.
2009


Посмотреть другие отрывки из книги Михаила Сегала «Молодость».

В последнем номере журнала «Русский пионер» (№22) был опубликован рассказ Михаила Сегала «Мир крепежа».
Все статьи автора Читать все
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям