Классный журнал

Владислав Отрошенко Владислав
Отрошенко

Языки Нимродовой башни

07 июня 2011 13:00
Здесь и сейчас читателю предстоит ознакомиться не с отрывком из романа, а именно с полноценным романом – и все благодаря уникальному художественному методу Владислава Отрошенко, который умудрился сжать в несколько страниц масштабный эпос о строительстве Вавилонской башни. И добавить к сказанному нечего.

1 июня жюри был сформирован шорт-лист литературной премии «Русского пионера». Лауреаты будут объявлены 29 июня, на дне рождения «РП». А пока мы публикуем отрывки из работ номинантов. Сегодня это писатель Владислав Отрошенко с его не рассказом, нет, а полноценным романом о строительстве Вавилонской башни, сжатом до нескольких страниц.

I

Язык народа йон


Из всех народов, строивших Вавилонскую башню, народец йон был самый безалаберный. Йонцы ничего не делали на строительстве. Только песни пели — мол, песня строить и жить помогает. Когда же Всевышний, пресекая затею строителей, сотворил множество языков (раньше говорили на одном), йонцам достался такой, в котором было пять слов — «жираф», «барабан», «вечность», «заусенчатый», «тяпать». Но йонцы не унывали — сложили на своем языке тысячи песен, стихов; создали эпос. Существует на йонском философский трактат: «Жирафозаусенчатая вечность».


II

Язык народа зибур


Зибурский язык — громадный. В нем восемьсот миллионов слов. Столько же было кирпичей в вавилонской башне. Зибурцы их обжигали — такая у них была работа. На зибурском поименовано все. Есть слово, которым обозначается «заостренная часть вишневой косточки», — кунстака; а также слово абью — «прикосновение кунстаки к чувствительным участкам неба». Есть слово бумома — «сеть небольших лунок, оставленных дождем на песке»; а также слово чикма — «неожиданно возникающее желание увидеть вблизи какую-либо маленькую статуэтку». Выражение «нет слов» представляется абсурдным любому носителю зибурского языка. Слова есть всегда. Зибурцы любят и воспевают язык, называют его бибасху — «входящий во все подробности зримого и незримого мира». Не любит его только солдат чужестранец — персонаж народной сказки, мгновенно овладевший им при помощи заклинания, чтоб обольстить зибурскую девушку. Он поносит язык за то, что он чебечку — «убийственно богатый» и феоцбу — «не позволяющий ничего утаить для бессловесного чувствования и видения». Затем снова прибегает к заклинанию, чтоб навсегда забыть зибурский. Но вместо этого превращается в мульми — «маленькие катышки снега, налипшие на поверхность шерстяной одежды».


III

Язык народа югурунд


Югурунды плохо разговаривали на едином языке Адама, которым владели все строители Вавилонской башни. Если человек от рождения не был югурундом, то он не понимал ни слова из того, что произносили представители этой нации. Даже царь Нимрод, вдохновитель строительства, обладавший чутким ухом зверолова, не мог разобрать, о чем говорят югурунды. Он лишь раздражался, а иногда свирепел, слушая, как они что то мямлят, что-то бормочут, выполняя совершенно ненужную работу: югурунды вырезали из листьев кружочки и приклеивали их слюнями к наружной части деревянных коробок, служивших для формовки глиняных кирпичей. Уже к середине четвертого года строительства (башню возводили семьдесят лет) Нимрод издал указ, в котором говорилось: «Пусть югурунды не облекают свои мысли ни в какие звуки в пределах долины Сеннаарской, где строится башня до небес». Югурунды так и проработали молча до дня пресечения строительства. Они заговорили, пережив гнев Господа и рассеяние народов, уже на своем — югурундском — языке. «Замолчали на югурундском», как сказано в летописи этого народа. Подразумевается то обстоятельство, что любое югурундское слово представляет собой определенный, но бессмысленный набор звуков. Смыслом обладает молчание. Именно оно составляет фундамент югурундской речи. Например, югурундские слова, или, говоря более строго, похожие на слова звуковые комплексы явин и калахур, сами по себе ничего не значат. Но если произнести — явин, а затем, промолчав ровно одиннадцать секунд, произнести — калхур, то возникает прилагательное «бессмертный».

Югурунды во время разговора не высчитывают, сколько времени длится смысловая пауза. Чувство длительности молчания дано им от рождения. Иностранцы лишены возможности говорить на югурундском или воспринимать его на слух. Однако письменным языком овладеть удается, так как исчезает главное препятствие устного языка — то, что югурундские грамматики называют «молчанием, осеменяющим слова». На письме оно изображается примитивно — пробелом определенной длины. Имея измерительный инструмент, можно легко распознать уже упомянутое прилагательное «бессмертный». Оно рождается при расстоянии в девять миллиметров между последним знаком «слова» явин и первым знаком «слова» калахур. Сами югурунды при чтении и письме воспринимают и воспроизводят значимые интервалы без каких либо вспомогательных средств. И лишь «пращуры, видевшие смерть Нимрода, — сообщает югурундская летопись, — клали в пробелы, чтобы знать расстояние между словами, головы муравьев».


IV

Язык народа цоог


Цооги были очень бодрым и работящим народом. Едва проснувшись (все строители спали прямо на стройке, на разных ярусах Вавилонской башни), цоогские мужчины, женщины, старики и дети брались за работу. Цооги поднимали грузы при помощи кранов и лебедок. В день смешения языков цооги пробудились первыми и первыми же заговорили — стали громко выкрикивать: «Ярья! Зеба!» Однако другие народы, разбуженные этими выкриками, поначалу не догадались, что у цоогов теперь отдельный язык. Потому что слова ярья и зеба, не являлись исконно цоогскими. Они принадлежали всеобщему языку, который хотя и улетучился из ума всех строителей, но все же оставил там неизгладимые следы. Слово ярья на едином языке Адама означало «опускай! майна!», зеба — «поднимай! вира!». Эти термины сохраняли свое первоначальное значение и в цоогском. Но совсем недолго. Уже к вечеру слово ярья стало обозначать на языке цоогов «камыш», а зеба — «сновидение».
Такова особенность цоогского языка — в нем не существует слов, которые обладали бы устойчивым значением более чем восемнадцать часов подряд.

Цооги не в состоянии объяснить носителям других языков, каким образом они улавливают постоянно меняющиеся значения цоогских слов. Сами они считают свой язык «подлинно живым», «восхитительно подвижным», «необыкновенно текучим» и т.п. Дух смысла, говорят цооги, не должен задерживаться в словесных оболочках — ему положено совершать беспрерывное движение сквозь материю слов. Именно это и происходит в цоогском. Все слова в нем подразделяются на три категории — «легкие», «тяжелые» и «невесомые». К «легким» относятся те, которые свободно пропускают сквозь себя разнообразные смыслы, то есть не несут в себе ни малейших отзвуков предыдущих значений. Например, существительное цоык в данный момент означает «фуражка» — и больше ничего. При этом неизвестно, являлось ли слово цоык, скажем, сутки назад существительным или оно было междометием со значением «увы».

К категории «тяжелых» относятся слова, в которых прошлые смысловые значения сохраняются — «удерживаются, точно эхо в пещере», растолковывают цооги. Например, слово эвегел имеет в настоящую минуту четыре значения одновременно — «герб», «кровать», «лягушка», «великодушный»; в нем также просматривается пятое, нарождающееся значение — «дядя», которое должно будет в скором времени вытеснить («выгрузить») значение «герб». Древнейшие слова ярья и зеба являются в цоогском самыми тяжелыми. Они имеют в любой момент времени по сто двадцать действительных и по тридцать нарождающихся значений. Это создает вокруг них мистический ореол — слова считаются священными.

Категорию «невесомых» составляют слова, которые к определенному моменту времени полностью утратили старое значение, но еще не обрели новое. Это самые летучие, самые неуловимые, самые призрачные слова цоогского языка. Их жизнь длится всего полторы две минуты — столько времени они остаются свободными от смыслов, «парят без груза», говорят цооги. «Парение» прекращается в тот миг, когда «невесомые» слова обретают некоторые непредсказуемые значения и переходят таким образом в категорию «тяжелых» или «легких».

Феномен «невесомости» всегда привлекал цоогскую поэзию, которая не признает стихов, созданных из слов с заранее известными значениями. Настоящая цоогская поэзия сродни игре в кости. Поэт очень быстро — за одну минуту — конструирует стих из «невесомых», временно бессмысленных слов. И если в следующую минуту конструкция вдруг обретает по воле случая (или, как считается, в силу любви Бога к поэту) стройный смысл, это вызывает взрыв восторга в душе удачливого стихотворца и двух его читателей, — два постоянных читателя, являясь своего рода чиновниками, всегда находятся рядом с цоогским поэтом, чтоб зарегистрировать чудо рождения стиха.

Ухвэц керема, юдуц керемел
Гумарга базоцо веледа, —
Ангер урдыыц, кева качаэл,
Хевер бигироц цумеледа.


Вот образец парящей цоогской поэзии.

Все слова в этом четверостишии через минуту обретут значение. Свяжутся ли они, породив внятный смысл, — неизвестно.


V

Язык народа орзак

Чем именно занимались орзаки на строительстве Вавилонской башни, не знал ни один из тех правителей, которые участвовали в затее Нимрода. Не знал этого и сам царь Нимрод, следивший за всеми работами. Случалось, что ему попадались на глаза орзаки, которые один за другим подвозили на тележках к башне засушенных змей. Но на следующий день все орзаки буравили дыры в громадном камне, лежавшем неподалеку от стройки, и на вопрос царя Нимрода о назначении засушенных змей отвечали, что до змей им нет никакого дела.

Орзаки очень много говорят и пишут. Однако лишь небольшая часть из того, что они произносят и облекают в письменные знаки, является осмысленной речью. Все остальное относится к реликтовому языковому шуму — особого рода звукам, сохранившимся от большого языкового взрыва. Взрыв случился как раз в тот день, когда орзаки принялись за новую работу. Они закапывали в большую яму, вырытую ими накануне, вареные абрикосы, живых гусей и эмалированные изразцы для облицовки башни. Работа орзаков изумила на этот раз не только царя Нимрода. Работников обступили со всех сторон разные народы, уже наделенные собственными языками, но еще не знающие об этом. Народы вдруг закричали все разом, что то гневно спрашивая у орзаков и показывая на яму. Орзаки были потрясены фантастической смесью непонятных звуков. Они выронили из рук лопаты, сели на землю возле ямы и втянули головы в плечи. Так они просидели до полудня, слушая, как вокруг них говорят народы. В полдень, когда говорение достигло такой громкости, что нельзя было уже расслышать ни песен йонцов, ни командных выкриков цоогов, которые продолжали по привычке поднимать лебедками грузы, орзаки быстро уложили на телеги свое имущество, усадили в кибитки жен и детей, крикнули лошадям: «Яц яль губо-хельц!» («Но!») — и навсегда покинули долину Сеннаарскую.

Реликтовый языковой шум, в состав которого входят искаженные обрывки слов различных языков, в современном орзакском обнаруживается с наибольшей явственностью — гораздо явственней, чем в любом другом языке мира. Орзакский затоплен этим неумолкающим шумом, который неуклонно воспроизводится в речи любого орзака. Говорить по орзакски означает встраивать орзакские слова в поток бессмысленных звуков, который рождается сам собой при малейшем намерении орзака что либо сказать.

Цуа куугунь-куль-шивик-лаанаж-нурган эбе-яйя-фелич-яйя-поосихва-уривон-фебеиж-чезьма-инц!

Это приветствие диктора национального радио.

Орзакскими словами здесь являются только прилагательное эбе — «добрый» и существительное поосихва — «вечер». Но если эти слова — эбе поосихва — будут произнесены сами по себе, то ни один орзак не воспримет их как слова, они покажутся ему причудливым сочетанием звуков, возникших в колдовской пустоте. Такова связь этого языка с реликтовым языковым шумом. Без него орзакского языка не существует, как не существует пения без дыхания. Шум же обходится и без озаркского языка. Этому есть неоспоримое доказательство. Орзаки иногда говорят часами, не встраивая в языковой шум ни единого орзакского слова.


VI

Язык народа качивикэснакбуйдовир


Большинство слов качивикэснакбуйдовирского языка так длинны, что его носители стараются лишний раз не разговаривать. Даже местоимение биечхильмосавирбаабаша — «я» — обходят стороной. Не любят якать. Предпочитают говорить о себе — да и вообще обо всем на свете — юбохорвильбуаб — «оно». Это самое короткое слово качивикэснакбуйдовирского языка. Его с удовольствием произносят и в младенчестве, и в глубокой старости — иногда даже без всякой надобности. «Онокают, чтоб было оно», как гласит народная мудрость. Народная же песня трактует иначе: «Онокают — окликают мир». В песне поется о далеких предках качивикэснакбуйдовиров. О том, как во время вавилонского столпотворения они сидели на земле, тесно прижавшись друг к другу, рядом с башней и выкрикивали на языке Адама: «Оно! Оно!» Потом качались из стороны в сторону всем народом. Больше ничего не делали.


VII

Язык народа кивоз


За время вавилонского столпотворения кивозы не произнесли ни слова на языке Адама, только мычали — «муым-муым», когда злились на тех, кто ради забавы мочился или кидал песок в костры, которые они жгли вокруг башни, постоянно поддерживая в них огонь, — в этом состояла работа кивозов, не умевших говорить от рождения.

Теперь кивозы говорят всегда — днем и ночью, во сне и наяву. Так устроен кивозский язык: слова произносятся беспрерывно. Остановить говорение на кивозском без последствий для говорящего невозможно. Если кивоз замолчит на продолжительное время хотя бы однажды в жизни, он больше не заговорит никогда — ни на кивозском, ни на каком-нибудь другом языке, останется немым.

Среди кивозов не часто встречаются люди, которые потеряли дар речи оттого, что им по какой то причине случилось замолчать. Кивозы избегают таких случайностей. Они оберегают язык от губительного молчания. Любой кивоз знает наизусть все сто семьдесят тысяч слов, которые содержит «Сводный словарь современной кивозской лексики». Звучание кивозских слов не прекращается. Кивоз проговаривает их в алфавитном порядке — от первого — абеб («веранда») до последнего — цуцур («песня») около десяти раз за месяц.

Некоторые, кроме слов, ничего больше не произносят — никаких фраз, никаких предложений. Именно такие люди считаются у кивозов самыми вдохновенными хранителями языка, — чистого языка, не замутненного человеческим мышлением.


VIII

Язык народа чудлай


У чудлайцев, которые семьдесят лет подряд били каждое утро в барабаны, созывая на работу народы, строившие Вавилонскую башню, нет совсем никакого языка. Тот язык, который им даровал Господь и который назывался чудлайским, они забыли. Есть только один пожилой чудлаец, помнящий слово тутьявурвасабал — «пуговица». Но с какой бы старательностью он его ни выговаривал, обращаясь к другим чудлайцам, те лишь приветливо улыбаются и ласково жмурят глаза в ответ, не понимая единственного в мире уцелевшего чудлайского слова.


IX

Язык народа зельк


Зельки не знали, что на земле Сеннаар строится башня до неба, хоть и делали для нее сырые кирпичи. Не знали и знать не хотели. Такие были люди — лепили кирпичи и ни о чем не думали. Любили не думать. Когда у них появился отдельный язык, они полюбили это занятие еще больше.

Язык не мешает, а наоборот, помогает зелькам предаваться бездумью. «Зелькский язык сам думает за зельков», — гласит зелькская поговорка.

Поговорками, пословицами и фразеологизмами является на поверку все, что говорят и пишут зельки. Свободных словосочетаний в зелькском языке не существует. Не существует и свободных слов. Нет таких зелькских словарей, в которых бы слова были представлены сами по себе. Нет и таких мыслей у зельков, которые бы нуждались в самосущих словах. В учебнике зелькского языка (который целиком состоит из фразеологических выражений) среди прочего говорится: «Глина и рубленая солома становятся кирпичом только в формовочной коробке. Звуки и буквы становятся словом только в устойчивом обороте».

Разумеется, зельк может взять и произнести нечто такое, что в зелькском языке не имеет хождения в качестве готового выражения, например: «Асиви велейва коче буливани бюс!» — «По небу летит простой [не цветной] карандаш!». Но для этого, во первых, зельк должен совершить насилие над своим умом. А во вторых, другие зельки не воспримут это вольное говорение как осмысленный речевой акт. Им покажется, что они слышат бесконтрольно издаваемые звуки, подобные невнятному бормотанию во сне. Если сказанное будет записано, то зельки увидят знакомые буквы, соединенные в группы. И больше ничего.

В то же самое время достаточно выразиться немного иначе, а именно — сказать: «Асиви велейва коче буливани яльс!» — «По небу летит цветной [любого цвета] карандаш!» — и все станет на свои места. Высказывание сделается не только понятным, но и привычным для всякого зелька, владеющего родным языком. В таком виде оно представляет собою распространенный фразеологический оборот, который означает: «Что то странное/неясное/никчемное/удивительное происходит в воздухе над головой».


X

Язык народа удбор (несуществующего)


Удборский язык живет сам по себе. Народа удбор нет и никогда не было в мире. Удборскому не нужны носители. Так его сотворил Господь. Язык носится во Вселенной сам собою — без говорящих и пишущих.


Рассказ-роман Владислава Отрошенко «Языки Нимродовой башни» был опубликован в журнале «Русский пионер» №14.

Все статьи автора Читать все
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
14 «Русский пионер» №14
(Апрель ‘2010 — Май 2010)
Тема: ВСЯ ПРАВДА О ЛЖИ
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям